Если человеку, мало знакомому с советской военной географией, сказать, что один из важнейших полигонов для испытания торпед находился на высоте более полутора километров над уровнем моря, между заснеженными хребтами Тянь-Шаня, он, пожалуй, решит, что мы перепутали карту. Подводным лодкам вроде бы положено жить где-нибудь в Полярном, Гаджиево, Севастополе или Владивостоке, торпедам — плавать в Баренцевом, Чёрном или Японском море, а Иссык-Кулю — отражать снежные вершины, принимать отдыхающих и фигурировать на туристических открытках. Но Советский Союз вообще обладал редким даром соединять в одной точке вещи, которым нормальная география встретиться не позволяла. Поэтому в Киргизии, не имевшей выхода ни к одному морю, существовала настоящая военно-морская база, по высокогорному озеру ходили корабли под Андреевским, а прежде советским Военно-морским флагом, водолазы разыскивали на глубине потерянные торпеды, а оружие для атомных субмарин впервые училось ходить под водой среди гор. Самих атомоходов на Иссык-Куль, конечно, не затаскивали — даже советская транспортная система имела некоторые пределы, — но если считать подводную лодку не только стальным корпусом, реактором и экипажем, но ещё и её оружием, то часть истории советского подплава действительно началась в Тянь-Шане.
Началось всё не с холодной войны, а с войны вполне горячей. До Великой Отечественной одним из предприятий, выпускавших торпеды, был завод имени Кирова в украинском Токмаке — именно Токмаке, не путать с киргизским Токмоком, хотя в этой истории подобная географическая путаница смотрелась бы вполне уместно. После начала войны производство эвакуировали на Северный Кавказ, в Двигательстрой — нынешний Каспийск, где оно оказалось рядом с торпедным заводом №182, будущим «Дагдизелем». Однако летом 1942 года немецкие войска подошли уже к Кавказу, и стратегическое производство пришлось спасать вторично. Постановлением Государственного комитета обороны от 20 августа 1942 года часть оборудования, специалистов и рабочих отправили глубже в тыл, прежде всего в Алма-Ату. К концу года туда прибыли тысячи людей, станки, документация, заготовки, инструменты, и посреди казахской степи появился завод №175 имени С. М. Кирова Наркомата судостроительной промышленности. Уже летом 1943 года там выпускались боевые торпеды 53-38У и 53-39, так что Алма-Ата, находившаяся за тысячи километров от океанского побережья, совершенно официально стала одним из центров советского торпедостроения. Позднее предприятие превратится в знаменитый машиностроительный завод имени Кирова, один из тех закрытых «почтовых ящиков», о продукции которых жители города могли десятилетиями знать гораздо меньше, чем иностранные разведки.
Однако изготовить торпеду — только половина дела. Торпеда, в отличие от артиллерийского снаряда или автомата, обладает неприятной для сухопутного директора особенностью: после сборки ей требуется довольно много воды. Нужно проверить двигатель, автоматику, заданную глубину, скорость, устойчивость хода, работу системы управления; изделие необходимо выстрелить, проследить за ним, затем желательно найти и поднять, снова разобрать, внести изменения и опять отправить в воду. Перевозить каждую опытную или серийную партию из Алма-Аты на Чёрное или Каспийское море означало бы устраивать вокруг каждой пристрелки небольшую железнодорожную кампанию, что в условиях войны выглядело особенно заманчиво. И тут сравнительно недалеко, если мыслить масштабами Советского Союза, находилось собственное почти море — Иссык-Куль. Озеро лежит на высоте примерно 1608 метров над уровнем моря, вытянуто почти на 180 километров, а максимальная глубина достигает 668 метров. Оно бессточное, слегка солоноватое и, что для испытателей было особенно важно, практически не замерзает в открытой части даже зимой. Здесь имелись и длинная свободная акватория, и серьёзные глубины, и возможность работать круглый год, и, наконец, естественная изоляция: случайному иностранному эсминцу или разведывательному судну появиться за ближайшим мысом было несколько затруднительно.
Так родилась торпедная станция на Иссык-Куле. 9 марта 1943 года Совнарком СССР разрешил Наркомату судостроительной промышленности построить здесь торпедно-пристрелочную станцию для испытания серийных и опытных изделий, а уже 8 апреля власти Киргизской ССР получили распоряжение обеспечить стройку рабочими, жильём и всем необходимым. Причём документы того времени показывают масштаб затеи гораздо лучше любых позднейших легенд. Для новой станции решили разобрать на Каспийском море буксир «Строитель», перевезти его через страну и собрать уже на Иссык-Куле. Наркомату ВМФ предписали передать самоходную металлическую торпедную баржу, а ЭПРОН должен был прислать глубоководную водолазную станцию вместе со старшим водолазом и двумя специалистами. В этой истории есть что-то очень советское: если рядом нет моря, это ещё не повод отказываться от военно-морского объекта; если буксир не помещается на железнодорожной платформе, буксир можно разобрать; если в горах нет водолазов, водолазов можно прислать с Каспия. Через несколько месяцев посреди киргизских гор уже формировалась вполне серьёзная инфраструктура с пирсами, судами, водолазами, испытательной техникой и настоящими боевыми торпедами.
Здесь, правда, необходимо разделять две линии, которые в популярных рассказах часто сливаются в одну. Первая станция 1943 года была прежде всего заводской — торпедно-пристрелочным подразделением алма-атинского завода №175 в районе Пристани-Пржевальска. Её задача была вполне промышленной: испытывать, регулировать и доводить торпеды, которые выпускал завод имени Кирова. Собственно военно-морская структура сформировалась позже. В конце 1954 года на Иссык-Куль начали перебрасывать торпедные катера с Черноморского флота, а 24 августа 1955 года над новой частью официально подняли Военно-морской флаг СССР — эта дата и считается рождением будущей 954-й испытательной базы противолодочного вооружения. Заводская станция и флотская база находились рядом, решали связанные задачи и неизбежно работали друг с другом, но организационно это были разные структуры, поэтому сводить всю историю к одной «секретной базе» не совсем правильно. Позднее вокруг полигона выросла целая оборонная кооперация: во Фрунзе появились предприятия, работавшие на подводное оружие, будущий «Дастан», бывшая заводская площадка продолжила существование как «Улан», а Иссык-Куль постепенно превратился в уникальную лабораторию советского подводного оружия.
Именно здесь начинает становиться понятным, почему эта высокогорная база была важна не только для обычной серийной торпеды. Алма-атинский завод имени Кирова со временем стал одним из ведущих предприятий советской тепловой торпедной школы; с ним связана, в частности, знаменитая 53-65К — противокорабельная торпеда, наводившаяся по кильватерному следу цели и десятилетиями остававшаяся одним из самых массовых изделий своего класса. На Иссык-Куле шла доводка самых разных образцов подводного оружия, в том числе крупнокалиберных 650-миллиметровых торпед. В начале 1960-х сюда поступали экспериментальные изделия будущего семейства 65-73, а в 1964 году со специального плавучего стенда начались пуски скоростной подводной ракеты, из которой впоследствии вырос знаменитый «Шквал». Потом испытания «Шквала» продолжались уже на настоящих подводных лодках, но его ранняя биография прошла именно здесь, среди гор, где вместо открытого морского горизонта над водой стояли заснеженные вершины. Для экспериментаторов замкнутое озеро имело ещё одно огромное достоинство: изделию было гораздо труднее исчезнуть навсегда. Если опытная торпеда не всплывала, её можно было искать водолазами и специальной техникой, а самое главное — почти невозможно было представить ситуацию, при которой секретный образец подберёт оказавшийся поблизости иностранный разведывательный корабль.
Настоящих подводных лодок на Иссык-Куле так и не появилось, зато их работу частично имитировали плавучие стенды и специальные суда. На озере служили торпедные катера, торпедоловы, водолазные суда, опытовые корабли, позднее здесь появился переоборудованный катер проекта 206, с которого можно было производить пуски торпедного оружия. Одним из крупнейших кораблей местной флотилии стало опытовое судно «Андрей Лежнин» длиной около пятидесяти пяти метров — корабль вполне морского вида, особенно неожиданно смотревшийся на фоне Тянь-Шаня. Были здесь и свои экипажи, командиры, механики, водолазы, пирсы и все те маленькие бытовые радости военно-морской службы, которые совершенно не зависят от наличия океана: наряды, ремонты, проверки, покраска железа и вечная борьба человека с техникой, которая почему-то ломается именно тогда, когда приезжает начальство. В 2015 году корабли базы даже прошли по Иссык-Кулю парадным строем в честь семидесятилетия Победы, и фотографии этого парада выглядят почти сюрреалистически: над кораблями Военно-морского флота нет ни сопок Кольского полуострова, ни крымского берега — только огромная синяя вода и белые горные вершины. Но это не декорация и не военно-патриотический аттракцион. Флот на Иссык-Куле существовал всерьёз.
И тут возникает ещё один вопрос, который мне давно был интересен. Почему вообще в Киргизии, республике, находящейся почти в центре Евразии, оказалось так много людей, прошедших военно-морскую службу? Иногда это пытаются объяснить просто: мол, раз в республике существовала база ВМФ, отсюда и киргизские моряки. На самом деле прямой зависимости здесь не было. Советская система призыва была общесоюзной, военкоматы получали наряды на комплектование частей и флотов, и парень из Нарына вполне мог оказаться на Северном флоте ровно так же, как уроженец Мурманской области мог отправиться служить куда-нибудь в Туркестанский военный округ. Для подводников существовал дополнительный медицинский и профессиональный отбор, но место рождения рядом с морем никакого преимущества не давало. Однако военно-морская среда в Киргизской ССР действительно была значительно заметнее, чем можно было ожидать от страны без побережья: здесь находилась флотская база, работали предприятия оборонной промышленности, связанные с морским оружием, действовал ДОСААФ, существовали шефские связи республики с кораблями. В 1965 году, например, один из базовых тральщиков получил имя «Комсомолец Киргизии», а среди его экипажа служили молодые люди, направленные из республики по комсомольским путёвкам. Поэтому тельняшка для киргизского парня была вовсе не такой экзотикой, как может показаться сегодня.
Ветеранские организации Кыргызстана называют цифру в несколько тысяч уроженцев республики, прошедших службу в советском Военно-морском флоте; встречается оценка более шести тысяч человек. Они служили на Балтике и Тихом океане, на Северном и Черноморском флотах, на надводных кораблях и подводных лодках. Наверное, самой символической фигурой здесь остаётся Марат Темиров, родившийся в Киргизии, окончивший Высшее военно-морское инженерное училище имени Дзержинского и отправившийся на Северный флот. Одиннадцать лет он прослужил на первых советских атомных подводных лодках проекта 627, дошёл до должности командира электромеханической боевой части, а позднее вернулся в республику, возглавил ДОСААФ Киргизской ССР и уже в независимом Кыргызстане получил звание вице-адмирала. Сегодня его имя носит водолазный катер на Иссык-Куле. Есть в этой биографии какая-то почти идеально замкнувшаяся окружность: мальчик из Тянь-Шаня уходит служить на атомные лодки Заполярья, а спустя десятилетия его имя возвращается на борт корабля, который ходит по воде у тех же гор, где он вырос.
Наверное, именно это соединение несовместимого и делает историю Иссык-Кульского полигона особенно красивой. Торпеду проектировали и собирали в Алма-Ате, затем везли через горы на киргизское озеро, где она впервые уходила под воду, набирала скорость, держала заданную глубину, всплывала или, если день складывался неудачно, заставляла водолазов долго искать себя на дне. После десятков испытаний и переделок серийные изделия отправлялись уже в противоположную сторону — через половину страны к Северному или Тихоокеанскому флоту, где попадали в торпедные аппараты настоящих подводных лодок. Матросу, готовившему такую торпеду к стрельбе где-нибудь в Норвежском море, совершенно необязательно было знать, что её родословная начинается не только в конструкторском бюро и секретном заводском цехе, но ещё и на высокогорном озере, где вместо океанской пустоты за кормой поднимаются снежные вершины. Советский Союз вообще был удивительной машиной: он мог эвакуировать торпедный завод от Чёрного моря сначала к Каспию, потом в Казахстан, построить для него испытательную станцию в Киргизии, разобрать ради этого буксир и перевезти его через материк, привезти туда водолазов ЭПРОНа, а спустя двадцать лет испытывать в тех же водах оружие для атомного подводного флота. Нормальный человек, вероятно, спросил бы, нельзя ли было устроить всё несколько проще. И, подозреваю, советский инженер ответил бы, что, конечно, можно, — после чего развернул бы карту и начал строить военно-морскую базу в Тянь-Шане.
